Когда матушка Винославского укатила на неделю в Турцию, мы сразу поняли, чья именно трехкомнатная квартира превратится в приют для нашей дружной компании.
Сначала мы повизгивали в предвкушении шумных вечеров поэзии  пьянок и  жарких философских споров объятий в коридоре. Нам было по шестнадцать-восемнадцать, жизнь казалась прекрасной и удивительной, и все было еще впереди. Поэтому, когда вдруг все наши планы погудеть вылились в скромное шампанское, игры в жмурки с хрустальными колокольчиками из  коллекции Алины Иванны и тихие медляки под "Ненавязчивый шепот" Жорика Михайлова*, мы не очень расстроились.
 Под приглушенный свет и мерцание разноцветных искорок модного в те времена светильника из оптоволокна медленно переминались  с ноги на ногу  смутные парочки. Павлик, как всегда с Ирэнкой (в паузах между песнями он гнусаво  комментировал, уткнувшись носом ей в ямку между ключицами: "Не сбиваемся с ритма!"). Боря и Олег лязгали мечами и доспехами , устанавливая очередность на танцы с Олей. Я молча и сурово курила, выставив ноги, обутые в кеды, в центр танцплощадки, люто ревновала и предлагала поставить "Алису".
 В один из таких вечеров в квартире Винославского появился странный человек. Экстрасенс. С таиственным эзотерическим именем. Вася.
 Как он попал к нам, никто не помнил. Крепкого спиртного мы не употребляли. С наркотиками совсем не дружили. Ну не могли же мы настолько удолбаться с одного косяка ввосьмером, чтобы в доме материализовался такой экспонат!
 Васе было лет тридцать пять-тридцать семь и он был откровенно некрасив - угловатый череп, а посреди него, как лесное озеро, сверкала  круглая лысина, обрамленная реликтовым белесым пушком. Прозрачно-голубые, навыкате глаза казались искусственными, настолько четко видна была неровная поверхность глазного яблока.
 Экстрасенс уединялся в спальню. Как дельфийский оракул, завернувшись в покрывало с обнаженной красоткой, он вызывал нас к себе по одному. Я, честно говоря, не очень понимаю, зачем.
 Вася сидел по-турецки, вальяжно откинувшись на необъятные пуховые подушки Олежкиной матушки. Собрав горстью пальцы правой руки, похожей на лапку мертвой птички, он спрашивал, указывая в область своего острого кадыка:
  - У тебя здесь буква Ж проходит?
  - Ж - нет, колючая очень, а вот Ы - как дети в школу, - хамила я в ответ.
  - Странно,- говорил Вася и хищно выдергивал куски воздуха вокруг меня. Эти куски, судя по всему, были невероятно противны его просветленной сущности, потому что он с отвращением выбрасывал их себе за спину, брезгливо тряся кистями.
Мы восринимали Васю как нечто само сабой разумеющееся, подозревая даже, что он был заслан недоверчивой Алиной Иванной с в воспитательных целях. Он спал на диване на лоджии, голый, но почему-то в тапках, расставаться с которыми не соглашался ни за что. По утрам он выходил на  захламленный и тесный  даже для его тщедушной конституции балкон. Его пассы, помимо космической энергии, собирали под невысоким вторым этажом толпу ранних прохожих, среди которых преобладали торговки хамсой, рыбаки с вонючими саквояжиками в руках, бездельники по дороге в кофейню и другие обладавшие  утонченным чувством юмора горожане.
 В семь утра восьмиэтажный дом будил батумский филиал армянского радио. Искрометные шутки горстками колючей крупы летели в обнаженного (как казалось наблюдателям, только по пояс) индифферентного Василия. Но ничто не могло нарушить душевного равновесия нашего маленького астрального друга. Закончив утреннюю разминку, он отправлялся на море. Толпа под балконом рассасывалась. Мы переворачивались на другой бок и отправлялись досматривать молодые сны.
 Возвращаясь с пользительной прогулки, Вася распинывал мирно посапывающего Винославского, читал ему  краткий курс по мануальной терапии, и, жаря колбасу, учил жизни. Смысл этих уроков из сонного вьюношеского сознания  быстро ускользал. Пересказывать их он затруднялся, и даже наводящие поджопники вопросы особой пользы нам в выведывании секретов не приносили.
 По вечерам мы снова собирались у Олега. Вася продолжал свои сеансы по возвращению нас в лоно духовности. Как-то, шаря по книжным полкам, Вася радостно крякнул и выудил тщательно запрятанную Олеговой мамой, богато иллюстрированную, тяжеленную Кама Сутру. Плотоядно облизнувшись, Вася потащил книгу на лоджию, где мы, несмотря на уговоры Васи, собирались выкурить косяк.
 -Вот! - шмякнул он об стол здоровенный том, - наглядное пособие!
 Предчувствуя разврат, Павлик тихо похлопал сенсея по плечу: "Спасибо, Вася, не надо. Я сам покажу."
 На следующее утро Васи уже не было. Ушел так же невидимо, как и появился. Мы рыскали по квартире, надеясь найти хоть какой-нибудь след его пребывания в нашей жизни - ничего. Абсолютно.
Потом мы стали приводить дом в порядок к приезду строгой мамы. Потом она приехала, и мы перестали тусоваться у Олега.
 Потом кончилось лето. Последнее наше общее лето. С тех пор прошло уже пятнадцать лет. И много чего произошо за это время. Оля переехала в Смоленск, и мы переписывались всего лишь года полтора после этого. Ирэна и Ирка переехали в Краснодар, где попали в страшную аварию, и Ирка погибла. Олег, пылко влюбленный в Олю, с тех давних пор успел три раза жениться и столько же раз развестись, родил троих детей. Я переехала тоже, и уже тринадцать лет не была в Батуми. Боря после Оли влюбился в меня. Мы даже встречались. Теперь снова живем в одной стране, но не знаем друг о друге ничего уже восемь лет. И вроде грустить надо, вспоминая те времена, но блистательный экстрасенс Вася поставил табу на грусть. И я смеюсь.

* "Careless Whisper" by George Michael
 
 
 

Вот мой дом родной. Нашла сегодня на Гугл Планета Земля.

Мои окна - на последнем этаже, крайние справа. А балкон елки загораживают. Кстати, когда я уезжала, эти елки еле до третьего этажа доставали, а сам дом был обыкновенного средне-белого цвета. Эвон как все стало гломурненько!
А дом наш - первое многоэтажное здание в Батуми. Видите, на крыше башенка? В ней раньше был пожарный колокол. Это еще в те времена, когда мой дед был бравым пожарником в блестящей каске с "коком".
На первом этаже в центре белые тройные арки - хлебный магазин. В лихие девяностые его дверей собиралась веселая толпа соседей. Хлеб привозили в три утра. Очередь занимали часа в два. Люди пели, рассказывали анекдоты. Хохот и веселые песни разносились на весь спящий центр. Но это братство не мешало давить друг дружку в толпе, когда подъезжала машина с синенькими буханочками на борту. Мама как-то раз выпросталась из этой давки в одной туфле.
У нас был самый веселый на свете двор. Очень много детей. Летом все, как один, записывались в плавательную секцию. Чудаки! Как будто моря нам не хватало.
Улица, которая с елками- Бараташвили, а которая с обрезанными платанами-
Горького (была, теперь вроде Эра (Народная)
А там, где стоит фотограф - цирк. Раньше, летом, как правило, часто приезжали на гастроли труппы со всего Союза. Во дворе цирка устраивали общежитие для хищников. Лежишь, бывало, ночью, тишина, изредка только машина одинокая проедет. И вдруг- рык тигра или льва. Громко, аж мороз пробирал. Работал в цирке сторожем один меломан-любитель. Он играл на какой-то свирели-дудочке мелодию из "Крестного отца". И все время фальшивил в одном и том же месте. Мой папаша, дюже чувствительный, пел ему через улицу правильный вариант. Тот повторял и опять ошибался. Папа опять пел. Сторож снова ошибался. Урок вспыльчивый папаша заканчивал огрызком яблока, летящим в горе-музыканта.
Снег был большой редкостью. Шел раз в пару лет. В 85-м выпал самый большой снег на моей памяти. Занятия в школах отменили. По улицам ходили бронетраспортеры, утрамбовывали снег. Большего счастья, чем то, которое я испытывала тогда, играя в этом снегу, я не припомню.
Так хочется еще раз туда попасть... И ведь знаю, что впечатление будет гораздо менее ярким, чем я себе представляю. Понимаю, что в памяти даже не место, а время, эмоции, мир в глазах меня-ребенка, а не взрослого человека, и все равно тянет туда безбожно.
Очень приочень хочу домой.

начать писать про Батуми. Почему именно сейчас? Да потому, что все чаще он мне стал сниться, потому что стали находиться мои любимые одноклассники, которые рассказывают мне понемногу, что там происходит, как изменился город, как изменились люди, что привычные мне девочки и мальчики стали мамами и папами, стоматологами, гинекологами, светилами нейрохирургии, директорами строительных комбинатов, тихими домохозяйками. Некоторые ушли туда, откуда не возвращаются, но несомненно,  и им есть что рассказать.
 Обожаемая мной merienn добавила последнюю каплю в чашу моей ностальгии, вывесив фотографии моего любимого города. так что за иллюстациями прошу в ее журнал, а я, не претендуя на ее лавры, попытаюсь передать  неповторимый колорит, воспетый великими, по-своему.