По-моему, это один из самых лучших писателей на свете. Почему? Потому что первый раз я заплакала над книжкой, читая именно его. И плакала не раз, и от смеха, и от грусти, от поразительно настоящих ощущений, которые вызывают его книги.
У его книг есть вкус. Как -будто складываешь несколько раз веточку цицмати, макаешь в соль, с хрустом откусываешь, а потом берешь кусочек молодого сулугуни, который чуть подтаял от свежего, пышущего жаром мчади. Запиваешь глотком терпкого вина из стакана, на прохладных, чуть запотевших стенках которого остались следы твоих пальцев.
Его книги пахнут нагретыми солнцем листьями винограда, морем, комнатой бабушки, хмели-сунели, детством.
Если дотронуться до его книг, вспоминаешь ощущения от прикосновения к узловатому, шершавому стволу платана во дворе, старый, вытертый ковер, рисунок которого напоминает карту какого-то сказочного королевства, ледяную струю воды, переполняющую сложенные лодочкой детские ладошки.
Сквозь его книги просвечивает Солнце, точно так же, как оно просвечивало сквозь широченные разлапистые листья двух сросшихся крон, под которыми ты лежишь в гамаке. Ты видишь огромные гроздья алого перца, подвешенного на балконе, сосульки чурчхелы, россыпь сморщенных розовых яблок.
Даже если ты не знаешь грузинского, все равно слышишь певучую речь Бабушки, Илико и Иллариона. Понимаешь каждое слово из песни старого шарманщика. Знаешь каждый закоулок Тбилиси, знаешь, где во дворе искать кувшин с цоликаури.
Его книги учат, вы уж простите меня за пафос и избитые фразы. Да, учат. Ну, может, не учат, а напоминают, что такое хорошо, и что такое плохо.
И еще хочу поделиться одним из самых трогательных отрывков.
"-Какие есть у меня сокровища? Одна бурка и та вон торчит за дверью... Встань, Зурикела, тащи ее сюда!
Я удивленно взглянул на Илико.
Что ты вылупил глаза? Мир провалится, что ли, если такой старый хрыч, как я не будет бурку носить?! Все равно уже весна скоро! Неси сюда бурку!
Я вышел на балкон и тотчас вернулся с буркой- черной, почти новой буркой Илико, той самой, которой он укрывался, которую берег как зеницу ока и которую не одалживал даже Иллариону.
- Принес? Клади в угол... Придут ребята- отдайте, - сказал Илико, не глядя на бурку.
- Позор этому старому дураку-господу богу, что тебя одноглазым сделал! Я-то знал, что у тебя золотое сердце, (...), сказал Илларион и почесал за ухом.Потом он беспокойно заерзал на стуле и вдруг сорвался и выскочил из комнаты.(...)
Не прошло и пяти минут, как вернулся Илларион и молча поставил рядом с буркой Илико свои единственные новые сапоги.
_ С ума сошел, несчастный?!- вскочил Илико.
(...)
...Я проснулся от легкого шороха.Бабушка сидела на краю кровати и, стараясь не шуметь, одевалась. Потом так же бесшумно встала, на цыпочках прошла в "кассу" и вернулась с чесалкой в руках. Поставив чесалку у камина,она подошла к кровати, распорола тюфяк и стала клочьями вырывать из него шерсть. Затем уселась перед чесалкой на валявшуюся там же козью шкурку и принялась чесать шерсть, раскачиваясь всем телом в такт движению рук и что-то монотонно бормоча про себя.
Я долго молча смотрел на бабушку, и глаза мои наполнялись слезами.Я думал о незнакомом солдате, для которого в эту лютую зимнюю ночь моя бабушка дрожащими от холода руками вязала теплые носки.